"ГАГАУЗИЯ ПРАВОСЛАВНАЯ". Церковный сайт из Конгаза

Святитель Феофан Затворник

(А3.10) Библиотека. Проповеди

Отличительный признак духовной жизни.

Христианская жизнь есть ревность и сила пребывать в общении с Богом деятельном, по вере в Господа нашего Иисуса Христа, при помощи благодати Божией, исполнением святой воли Его, во славу Пресвятого имени Его. Существо жизни христианской состоит в Богообщении о Христе Иисусе, – в Богообщении, вначале обычно сокровенном не только от других, но и от себя. Видимое же, или ощущаемое внутри нас, свидетельство о ней есть жар деятельной ревности, исключительно о христианском Богоугождении, с полным самоотвержением и ненавидением всего, тому противного.

Так, когда начинается сей жар ревности, тогда полагается начало христианской жизни: и в ком он постоянно действует, тот живет по-христиански. Духа не угашайте, заповедует апостол: Духом пламенейте; Господу служите.

Ясно, что холодное исполнение уставов Церкви, регулярность в делах, установляемая расчетливым рассудком, исправность, степенность и честность в поведении еще не суть решительные указатели, что качествует в нас истинно христианская жизнь. Все это хорошо, но коль скоро не носит в себе духа жизни о Христе Иисусе, не имеет никакой пред Богом цены. Такого рода дела будут тогда как бы бездушные истуканы. И часы хорошие идут исправно; но кто скажет, что в них есть жизнь? Так и тут. Эта добропорядочность поведения больше всего может вводить в обольщение. Истинное его значение зависит от внутренних расположений. Как, удерживаясь внешне от дел греховных, можно питать к ним привязанность или соуслаждение в сердце, так равно делая дела правые внешне, можно не иметь к ним расположения сердечного. Только истинная ревность и добро хочет совершить во всей полноте и чистоте, и грех преследует до малейших его оттенков. Первого ищет она, как насущного хлеба, с последним поступает, как с врагом смертельным.

Дело благочестия и Богообщения есть дело многотрудные и многоболезненное, особенно на первых порах. Где взять силы, чтобы поднять этот труд? При помощи благодати Божией в одушевленной ревности. Купец, воин, судья, ученый проходят службу многозаботливую и многотрудную. Чем поддерживают они себя в трудах своих?

Подробнее...

(А3.10) Библиотека. Проповеди

Удивительно, насколько общий дух, коль скоро он появится, способен пронизывать столетия, пренебрегать историческими условностями и сочленять воедино группы людей, кажущиеся отстраненному взгляду ужасно разнородными!

Знакомясь с учением «Сторожевой башни», а параллельно – с арианством, не можешь не поразиться тому, насколько схожи конечные выводов тех и других. Эпохи разные, условия быта разные, черты церковности и, соответственно, антицерковности, разные, а выводы – одинаковые. У тех и у других отношение к смерти, воскресению, воздаянию, почти слово в слово – идентичны! Вот, что значит – один дух (с маленькой буквы!).

О чем, собственно, я? Да о том, что странное совпадение в «духе» обретается между ультра-православными христианами и теми, кого эти самые «ультрасы» вообще за христиан не считают – с крайними пятидесятниками. Совпадение происходит в зоне вопроса о пресловутых кодах.

Подробнее...

(А3.10) Библиотека. Проповеди

«Бог стал человеком, чтобы человек мог стать Богом», — учат отцы Церкви. А что нужно сделать, чтобы человек стал человеком?

Социальные Маугли

Человек рождается дважды — сначала как физическое тело, как яйцо, потом — как цыпленок.

Описанный Киплингом Маугли имел прототипов в той же Индии. Там очень часто в джунглях пропадали украденные обезьянами или волками дети, причем английскими или индийскими учеными в 50-х годах прошедшего столетия были зафиксированы случаи, когда животные не ели, а воспитывали украденных младенцев.

Прежде чем постигать высоты добродетелей, научитесь здороваться с людьми на улице!Дети не превращаются в красавцев типа Маугли. Они превращаются в ни то, ни се. Они чешут задней ногой за ухом, рвут мясо зубами, воют на луну, и если их возвращают в человеческие жилища, тоскуют, чахнут и умирают, так и не научившись разговаривать и есть вилкой и ложкой. Потому что ими пропущены какие-то важные этапы воспитания. А самые важные этапы воспитания — это внутриутробное развитие и первые несколько лет жизни. Как говорил Толстой, между мною трехлетним и мною семидесятилетним разница очень небольшая, но между мною только что родившимся и мною трехлетним — разница огромная.

Самое важное закладывается тогда, когда дается младенцу в рот материнский сосок или соска, что поет над колыбелькой молодая мама: «Богородице Дево, радуйся» или «Я буду вместо, вместо, вместо нее, твоя невеста, честное ё». Пока носит дитя, мама курит папиросу или причащается раз в месяц.

За каждый день внутриутробного развития проходят астрономические периоды, в строении земли они называются геологическими эрами. Упущенные вопросы внутриутробного, сразу после рождения, ближайшего дошкольного или первые годы школьного воспитания — я боюсь, невосполнимы.

То, чему я не научился в двенадцать-тринадцать лет — я уже в двадцать четыре года не научусь или научусь но с титаническими усилиями, и хуже, чем мог. Навыки, которые я в четырнадцать-пятнадцать лет не обрел в части труда, терпения, физической выносливости, перенесения боли — 14-15 лет — в тридцать-сорок лет уже поздно нагонять. Есть необратимые изменения в человеке, из-за которых не сделанyые вовремя вещи позже не нагоняются.

Подробнее...

(А3.10) Библиотека. Проповеди

Одно из ключевых понятий Нового Завета — свобода. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8: 32), — говорит Спаситель. «Стойте в свободе, которую даровал нам Христос» (Гал. 5: 1), — говорит апостол Павел. «Так говорите и так поступайте, как имеющие быть судимы по закону свободы» (Иак. 2: 12), — говорит апостол Иаков. Цитаты эти можно умножать и умножать.

Быть может, по степени использования только слово «любовь» может соперничать со словом «свобода». Оба слова, занимая достойнейшее и первенствующее место в Писаниях Нового Завета, широко представлены и в нецерковной риторике.

Английский христианский мыслитель Честертон однажды уже сказал об этом, и лучше, чем он, не скажешь. А сказал он о том, что мирские идеалы — это те же христианские добродетели, только сошедшие с ума.

Что только не называют «любовью», и что только не оправдывают понятием «свободы»! «Займитесь любовью, а не войной!» — кричали хиппи. «Свободу Кубе!» — кричали советские демонстранты. «Будьте по-настоящему свободны!» — призывают нас операторы мобильной связи. Это, конечно, не полный перечень примеров. Таковы уж эти понятия — свобода и любовь — что глубина и разнообразность заложенных в них смыслов позволяет писать их на самых разных знаменах.

Речь идет не о звуках, а именно о смыслах. И всем без объяснений должно быть понятно, что коль скоро один человек считает, что он свободен выбирать себе пол, а другой цитирует слова апостола: «стойте в свободе» (Гал. 5: 1), то речь здесь идет не об одном и том же.

ПОДМЕНА ПОНЯТИЙ

Слово «свобода» для нашего уха звучит с социально-политическим пафосом. Слова вообще не имеют прозрачности и девственной чистоты. Они всегда отягчены какими-то условностями исторического момента. Стоящий перед глазами сегодняшний день пользуется словами по своему произволу и мешает видеть в них глубокий, первоначальный смысл. Можем ли мы относиться к слову «свобода» если уж не по-евангельски, то хотя бы непредвзято, если слово это начертано на знамени Французской революции?

Подробнее...

Протоиерей Андрей Ткачев

(А3.10)

Философия начинается с вопросов, то бишь с удивления. Нужно ли, можно ли удивляться и задавать вопросы верующему человеку? Иначе говоря, можно ли верующему человеку быть «чуть-чуть» философом? Это важный вопрос, поскольку многим верующим людям кажется, что мыслить можно только в рамках катехизиса. Но и сам катехизис есть диалог. Там есть вопросы и ответы. «Что есть Церковь?» – «То-то и то-то». «Каково учение Евангелия о будущей жизни?» – «Таково и таково». «Можно ли мыслить об этом вот так-то?» – «Нельзя, потому что сказано то-то».

Катехизис дает некую сумму готовых ответов, но предполагает вопросы. Значит, верующему человеку можно их (вопросы, то есть) задавать и можно, следовательно, быть чуть-чуть философом.

Ужасен человек, которому все ясно. Человек, которому все ясно, это не Платон, и не Василий Великий, и не Филарет (Дроздов). Это, скорее всего, какой-то зощенковский персонаж на манер того товарища, который в ответ на вопрос барышни: «Что это соловей так нынче сладко поет?» – ответил без сомнений: «Жрать хочет, оттого и поет». Можно было бы порадоваться, что человеку все ясно и на любой вопрос ответа долго ждать не надо. Но радоваться почему-то не хочется.

Вопрос о возможности философии в христианстве формулируется так: «В христианстве можно только молиться или можно молиться и думать?» Конечно, можно думать и молиться, молиться и думать, просто думать и просто молиться. И когда человек будет думать, он будет постоянно задавать вопросы. Себе, Богу и окружающему миру. Почему все так, а не иначе? Если на все воля Божия, то я ни при чем или все же от меня чего-то ждут и за что-то спросят? О, как много этих вопросов, и как рвутся они из самих глубин человека! Иногда они, эти вопросы, заставляют молиться, иногда мешают. Но сделать вид, что их нет или что они не нужны, что это блажь и чушь, вряд ли удастся.

Философия есть поиск Бога. По Клименту Александрийскому, она есть для язычников то же, что для евреев – Закон. Закон же для евреев, напомним Павлово слово, есть «пестун», то есть детоводитель ко Христу. Детоводителем называли раба, который водил детей своего господина к учителям. Евреев ко Христу должен был привести Закон, а язычников – размышление.

Закон требует тщательного исполнения. Казалось бы, Закон и философия – антагонисты. Но это только кажется. Поскольку Закон обширен, мелочен, скрупулезен, целостен, он для исполнения требует понимания. Человек не способен исполнять то, что не понимает. Отсюда еврейские поиски ответов на вопросы «какая заповедь в Законе большая?», «что первостепенно, а что второстепенно?» и так далее. Размышление над Законом есть аналог философии, только не в смысле свободного полета: дескать, «думаю, о чем хочу». Это настырный труд ума в заданных рамках, это религиозная философия. Она-то нам и нужна.

Подробнее...

Протоиерей Андрей Ткачев

(А3.10)

«Я не могу гордиться страной, так жестоко поступившей с Церковью в ХХ веке»

Вроде бы так. Или не «жестоко», а «несправедливо». Или как-то еще.

Не слышал я доклад о. Георгия, простите, потому не могу цитировать дословно. Но сеть полна отзывами, и общий смысл как бы ясен.

Намеренно ставлю «как бы», чтобы не быть похожим на того гражданина, который осуждал Пастернака, роман не читая.

***

Наш народ гадко поступил с Церковью в ХХ веке. С этим невозможно спорить. Шок от произошедшего многих заставляет искать причины в стане внешних врагов и в теории заговора. Но дела серьезней. Виноваты мы действительно сами.

С Церковью в нашем Отечестве много раз поступали не очень хорошо и раньше. Но то было делом и инициативой правителей, кои у нас традиционно – священны. Потому и грехи, заключающиеся в унижении Церкви, сдвигании ее с центрального места в народной жизни на периферию, формальном отношении к ней, и проч., лежат, главным образом на правителях досоветской эпохи.

Советские же вожди, надо отдать должное их изобретательности, не пожелали брать на себя всю полноту ответственности, и превратили проблему вины в коллективную. Нечто подобное слышим и в Слове Божием: «Кровь Его на нас и на детях наших»

То есть большевики мобилизовали массы, напичкали это самое массовое сознание враждебными Церкви идеями и направили «народный гнев» на «обманщиков». Даже слова «народный гнев» можно писать и без кавычек.

Чего стоит только одна масштабная и дьявольски-успешная кампания по «разоблачению», связанному с мощами.

Люди, оказывается, массово верили (поскольку были так научены), что в раках сплошь и рядом лежат абсолютно нетленные тела святых. О том, что во многих раках лежат только одни косточки, и что мощи не обязаны быть полностью нетленными, простые люди не знали. Просто им не сказали об этом. Стоило большевикам дерзко раздеть, разоблачить, то есть, святые гробы и лежащие в них святые останки, как множество простых людей почувствовали себя обманутыми. Ну а дальше, как говорится, дело техники. Дальше можно сокрушать глыбу народной веры без особого труда и превращать ее в кучу щебня. Глыба ведь такова, что ее только с места сдвинь, дальше она сама покатится.

Подробнее...

Протоиерей Андрей Ткачев.

(А3.10).

Человек жадно борется за свои права, но не так жадно стремится уравновесить их обязанностями. Обязанности как бы разумеются сами собой. Но именно «как бы», потому что прописные истины одних веков со временем могут превратиться в китайскую грамоту для более поздних поколений.

Мы, люди, все больше и больше привыкаем пафосно рассуждать о своих правах и требовать сих последних. Но в то же время мы превращаем в фигуру умолчания свои обязанности, которые должны с логической неизбежностью уравновешивать права, чтобы миру не завалиться на бок, как судну, на котором все пассажиры переместились на один борт.

В XX веке была одна крайне интересная, из всех схем и рамок выпадающая особа – Симона Вейль. Вначале троцкистка и атеистка, она пришла затем к христианству, но так специфично, что умерла некрещеной. Симона пыталась доказать возможность внецерковного христианства, рассматривая в качестве самых необходимых вещей в жизни труд и живое сострадание.

Не будем одеваться в судейскую мантию и выносить о ней свой приговор. Как ни крути, прошедший век был настолько пестрым в своем сумасшествии, что неизбежно должен был порождать самые странные, самые неожиданные формы духовной самореализации. Кстати, XXI век обещает быть еще более сумасшедшим, так что – то ли еще будет.

Но имя Симоны Вейль здесь помянуто не ради праздного словца. Именно она смело и справедливо заявляла, что говорить о правах можно только говоря и об обязанностях. Скажи мне прежде, что ты обязан делать, а потом веди речь о том, на что у тебя есть права. Нет обязанностей – нет прав. Кажется, принцип апостола Павла, принятый, без ссылки на источник, даже коммунистами: «кто не работает, тот да не ест», говорит именно об этом. То есть дай что-то, чтобы пользоваться чем-то.

Пользоваться чем-то, не давая взамен ничего, означает воровать. Не потому ли мы смотрим сотни фильмов, героями которых являются воры и мошенники всех мастей, что вор стал главным героем современности? И это не в последнюю очередь оттого, что сознание множества людей вскормлено отравленным молоком простой идеи – брать, не давая: «У меня есть права, а об обязанностях я слышать не желаю».

Подробнее...